Шоу Дао

Ученичество А.Н. Медведева

Шоу Дао - учение Бессмертных

Философия Шоу Дао

Медицинские знания Шоу Дао

Психотехники Шоу Дао

Медитации Шоу Дао

Цигун Шоу Дао

Техники омоложения в Шоу Дао

Притчи Шоу Дао

Боевые искусства     Шоу Дао

УНИБОС

Расписание лекций и семинаров

Книги и фильмы по Шоу Дао и УНИБОСу

Где можно позаниматься?

Вопросы А.Н. Медведеву

ЦИБОС

"Наверное, я был бы счастлив счастьем обычного человека, если бы не встретил Учителя. Но ужас при мысли о том, что этой встречи могло не быть, для меня сильнее, чем страх, что я мог не родиться..."
А.Н. Медведев.


Биография
А.Н. Медведева


Фотогалерея


Ученичество А.Н. Медведева

В приведенном ниже фрагменте книги "Тайное учение даосских воинов" описана встреча А. Медведева с Ли, его Учителем.

Возвращаясь из института, я решил немного прогуляться и, свернув на улицу Пушкина — наш Симферопольский пешеходный «Бродвей», направился к центру города.

У перекрестка, неподалёку от кинотеатра Шевченко, находилась аптека. Стены ее были отделаны когда-то черным мрамором, и все называли ее «черная аптека», хотя мрамора уже давно не было, а от его былого великолепия остались только воспоминания.

Я вошел в «черную аптеку», купил витамины для своего приятеля, поболтал со знакомой продавщицей и, выглянув в окно, заметил компанию из трех человек, беседующих около закусочной.

Присмотревшись, я узнал двоих — это были мои старые приятели Осин и Рогов. Третьего человека я видел в первый раз. Решив подойти и поздороваться, я вышел из аптеки и окликнул их. Вся компания повернулась ко мне, и тут я впервые внимательно посмотрел на спутника моих приятелей.

Он был среднего роста, в потертом костюме, мешковато сидящем на нем, засаленном и лоснящемся на локтях, черной полосатой рубашке не первой свежести с расстегнутым воротничком, и всем своим видом напоминал председателя колхоза, возвращающегося с уборки урожая. По его лицу восточного типа трудно было определить возраст или национальность, но про себя я решил, что это кореец, так как в Крыму было много корейцев. Одет он был довольно легко, учитывая, что близился конец октября, и многие симферопольцы уже надевали плащи и куртки.

Осин и Рогов явно обрадовались моему появлению. Рогов бросился ко мне, произнося обычные слова приветствия, и вдруг без всякого перехода спросил, не мог бы я помочь их товарищу. Я немного удивился и поинтересовался, что от меня требуется.

— Это мой друг, — с подозрительным энтузиазмом начал объяснять Рогов. — Такой веселый человек, просто с ума можно сойти. Весь день нас смешит. Он приехал из Средней Азии, но еще не успел как следует устроиться, а только забросил чемоданы к каким-то знакомым. Знаешь, он очень хочет, чтобы ты отвел его в пельменную. Он просто достал нас этими пельменями. Можно подумать, что он без них жить не может.

Я был немного удивлен, так как не мог понять, почему человек, который только что увидел меня в первый раз, может хотеть, чтобы именно я отвел его поесть пельменей, и откуда Рогов это знает.

Тут Осин потянул меня за рукав, отвел в сторонку и прошептал:

— Ради бога, избавь нас от этого «монгола». Привязался, как репей, и все время болтает какую-то чушь.

Я не стал заставлять себя долго уговаривать, так как после института еще не успел перекусить и сам не отказался бы от порции пельменей. Поэтому я сказал, обращаясь к корейцу:

— Я с удовольствием отведу вас в пельменную.

Кореец широко улыбнулся в ответ и мгновенно откликнулся с сильным акцентом:

— Я угощаю.

Это меня вполне устраивало.

Мы попрощались с Осиным и Роговым, быстрым шагом добрались до памятника Ленина, повернули направо, и, миновав сквер Тренева, направились к пельменной.

Пока мы шли, кореец неожиданно начал рассуждать о рукопашном бое и спросил меня, совершенствуюсь ли я в боевых искусствах. В то время этим термином еще не пользовались, говорили только о конкретных видах единоборств — каратэ, джиу-джитсу, дзю-до, поэтому я ответил, что занимаюсь всем понемногу и что мне интересно изучать все виды единоборств. Я заострил внимание на том, что слова «боевые искусства» мне непривычны.

— Нет, нужно заниматься или спортом, или боевыми искусствами, — настаивал кореец.

— Не понимаю, почему обязательно выбирать что-то одно, — возразил я. — Я, например, занимаюсь и спортом, и самообороной.

Тогда я не понял, что мой собеседник хотел узнать, чем являются для меня боевые искусства — искусством или спортом.

Я начал рассказывать, что изучаю самбо, дзю-до, каратэ и другие виды единоборств.

Убедившись, что я ничего не смыслю в высоких материях, кореец быстро перевел разговор на другую тему. Мы принялись беседовать о самбо, дзю-до и так за разговорами незаметно добрались до пельменной.

Кореец со своим ужасным акцентом заказал три порции пельменей с маслом, и я, решив не отставать от него, тоже попросил три порции.

Потом мой спутник попросил себе порцию бульона и, схватив тарелку так, что большие пальцы его рук утонули в супе, залпом выпил через край содержимое тарелки, громко причмокивая от удовольствия.

Меня слегка покоробило, и кореец, заметив мою реакцию, сказал, что надо быть проще и что только простота приносит определенное счастье в жизни.

Проигнорировав тему счастья и простоты, я начал его расспрашивать о боевых искусствах, что он о них знает, занимался ли чем-либо сам и откуда у него такой интерес к единоборствам.

Кореец на это ответил, что раньше он тоже был причастен к изучению разных видов борьбы, но теперь не занимается этим глупым делом, поскольку есть дела и поинтересней.

Сказав это, он откинулся на стуле и закинул ногу на ногу. И тут я впервые обратил внимание на его обувь. Никогда в жизни я не встречал туфель такого покроя. Они были черными, узкими, с длинными загибающимися кверху носками. Я не мог представить себе безумца, изготовившего нечто подобное, и серьезно над этим задумался. Было очевидно, что они не фабричного производства. Я и раньше видел обувь с длинным узким носком, но чтобы носки туфель были вытянуты настолько, что казались клоунскими и завивались вовнутрь на полтора оборота, почти как у старика Хоттабыча, такого мне наблюдать еще не приходилось.

Я спросил корейца, где он взял эти удивительные туфли и зачем ему обувь такого фасона, на что он гордо ответил со своим неповторимым акцентом, что такие туфли подчеркивают оригинальность человека и что в определенной среде (тут он сделал многозначительную паузу) это весьма модный стиль.

Я молча проглотил это заявление, но был ужасно заинтригован, ибо не мог себе представить, в каких кругах обувь моего спутника может быть модной.

Я и сам был одет, прямо скажем, не роскошно. На штанах у меня вечно были заплаты, потому что они быстро протирались от отработки ударов ногами на улице или в лесу, но вид корейца бил все рекорды.

Я снова бросил взгляд на его костюм, на затасканные лоснящиеся рукава, на сальные пятна. Кореец выглядел чрезвычайно неопрятным человеком, явно не уделяющим своей одежде достаточного внимания. Тем более было странно слышать от него какие-то рассуждения о моде.

Я подумал, собрался с духом и спросил:

— Но если вы хотите быть модным, почему у вас такой костюм, явно не первой свежести? В чем же заключается мода?

Он высокомерно посмотрел на меня и сказал:

— Это деловой костюм. В таком костюме я встречаюсь с людьми и делаю разные дела. В определенных кругах приняты определенные формы деловой одежды.

— И в каких же кругах приняты такие формы одежды? — поинтересовался я.

— Мы с вами еще достаточно шапочно знакомы, чтобы вас информировать по строго конфиденциальным вопросам мировой значимости, — заявил кореец с абсолютно серьезным выражением лица.

Его акцент, казалось, еще усилился, он тщательно выговаривал каждую букву, произнося слова как будто по слогам с ударением на каждом слоге, словно желая подчеркнуть значительность того, что он говорит.

— В чем же заключается мировая значимость? — осведомился я, прилагая большие усилия, чтобы не рассмеяться.

— Европейцы всегда проявляют излишний интерес к не своим делам, — по слогам произнес кореец.

Я не обиделся, так как просто не мог воспринимать всерьез все эти безапелляционные заявления. Посмотрев несколько секунд на своего собеседника, я рассмеялся.

Кореец на мою улыбку никак не отреагировал и неожиданно принялся с большой скоростью поглощать оставшиеся на тарелке пельмени.

Я спросил:

— Скажите, как вы все-таки относитесь к разным видам борьбы, или, как вы их называете, боевым искусствам?

— Ну, как бы это сказать… — продекламировал он, — есть ритуал и есть форма. Есть также и искусство жизни.

— В каком смысле ритуал, в каком смысле форма и искусство жизни? — спросил я.

— Да как вам сказать... Я в принципе не надеюсь, что вы поймете.

— Тогда постарайтесь объяснить.

— А стоит ли стараться объяснить, если человек не понимает?

— А вдруг я пойму?

— "Вдруг" здесь не подходит. Либо я рассказываю, и вы что-то понимаете, либо я просто сотрясаю воздух.

На все это я ответил:

— Воля ваша, конечно. Но мне действительно очень интересно узнать ваше мнение, и если я не смогу понять, то постараюсь хотя бы запомнить.

Кореец сказал на это:

— Сейчас вы говорите как мудрец востока.

— Не понимаю, что здесь мудрого, — удивился я.

— А не взять ли нам еще и прелестных пончиков с повидлом, а также кофе? — вдруг, неожиданно оживившись, предложил он.

Я согласился, и мы взяли по три стакана кофе с молоком и по шесть пончиков с повидлом.

Мы ели пончики, а беседа о возвышенном тем временем продолжалась.

— Дело в том, что ритуал, — говорил кореец, жестикулируя рукой с зажатым в ней пончиком и роняя капли повидла себе на рубашку, — дело в том, что ритуал — это тогда, когда два толстых человека встречаются и борются за приз — за женщину или быка. Тогда они должны делать все самое трудное, и при этом наименее эффективное. Если это форма, то один или два человека показывают хвост павлина. Они выглядят красиво, но их основная цель — выглядеть красиво. Если же это — искусство, то один человек живет в трудном мире, и живет при этом хорошо.

— Но вы говорите о жизни, а при чем же здесь боевое искусство? — спросил я.

— Если кто-то мешает ему жить хорошо, он просто пробивает ему голову, — с выражением явного удовольствия заявил кореец.

Покончив с пончиками, мы начали пить кофе. Качество напитка явно оставляло желать лучшего, и на его буроватой поверхности плавали мерзкого вида пенки.

Набирая кофе в рот, мой спутник с отвращением сплевывал пенки на стол и на пол. Он отхлебывая кофе с таким шумом, что люди за соседними столиками поневоле оглядывались на нас. Не обращая ни малейшего внимания на окружающих, кореец лишь время от времени менял положение ног, закидывая их одну на другую и демонстрируя всем замысловатый фасон своих туфель. Мысленно я возблагодарил небеса за то, что среди посетителей пельменной не было моих знакомых.

Под конец нашей беседы, когда кофе был почти допит, я задал вопрос:

— А чему же вы все-таки сами учились?

— Меня обучали секретному искусству, — сказал мой спутник, — но об этом искусстве не говорят с первым встречным, даже если он тебя отвел в заведение общественного питания и пожрал за твой счет.

На мгновение я онемел от возмущения и, стараясь казаться спокойным, возразил:

— Но я же не напрашивался, вы сами предложили угостить меня.

— Обидчивость — одна из уязвимых черт, препятствующих воинскому искусству, — с важностью заявил кореец. — Настоящий воин не должен обладать эмоциями.

— А вы — действительно настоящий воин? — спросил я.

— Вы знаете, это зависит от того, с какой стороны посмотреть, — сказал он. — На земле я ноль, но в воздухе...

— Как понять «в воздухе»?

— Меня с детства учили воинскому искусству, но меня учили драться только в воздухе.

Это заявление меня окончательно заинтриговало. Мы немного помолчали. Сообразив, видимо, что меня обидели его слова о том, что он не хочет разговаривать с первым встречным, и о дармовом угощении, кореец выдал следующий перл:

— В принципе можно простить иностранцу за плохое владение языком. Мне трудно выражать гладко свои мысли.

Я ответил:

— Не так уж бугристо вы выражаете их. Вы же сами предложили угостить меня. Могли бы этого не делать. Кстати, у меня с собой все равно почти нет денег, поэтому считайте, что пропала ваша трешка, или сколько вы там заплатили за обед.

— Я не волнуюсь за трешку, — сказал он, — я волнуюсь за твою душу.

— Вы случайно не миссионер какой-нибудь восточной церкви? — спросил я.

— Нет, — ответил азиат, — никакой я не миссионер восточной церкви, я — хранитель великого знания.

— Но это больше напоминает цирк, — заметил я. — И какое же знание вы храните?

— Придет время, и ты, презренный, узнаешь, — отрезал кореец.

— Вот я уже и презренный, — усмехнулся я.

— Я погорячился.

— А как насчет ваших эмоций?

— Какой ты наблюдательный, — азиат захлопал в ладоши. — Но это эмоции, которые внешние.

Некоторое время разговор продолжался в таком же ключе, как вдруг мой спутник неожиданно спросил:

— Тебя вообще интересует боевое искусство? Ты много говорил о нем, но сможешь ли ты непосредственно его воспринять?

Немного раздраженно я поинтересовался:

— Куда же мы пойдем его воспринимать на полный желудок?

— Полный желудок — основа воина, — заявил кореец. — Чем полнее середина, тем она крепче.

— Но с полным желудком трудно передвигаться, — возразил я.

Кореец засмеялся, с шумом отодвинул стул, вышел из-за стола и направился в туалет. Я машинально последовал за ним. В туалете он принялся самым тщательным образом мыть руки. Я молча стоял рядом.

— После еды надо мыть руки, — безапелляционно заявил кореец.

— А почему вы не мыли руки перед едой, — спросил я, как-то механически начиная мыть руки.

— Раньше у меня руки были чистыми, они не были жирными. А теперь у меня жирные пальцы. В этой пельменной не моют тарелки. Когда я брался за тарелку, чтобы выпить бульон через край, у меня руки стали жирными, а я не люблю, когда у меня жирные руки.

Я нахально спросил:

— А после туалета руки моют?

— Моют руки перед туалетом, потому что ты можешь всякую гадость себе занести. Я спал с одной девушкой, перед туалетом руки не вымыл, и потом у меня жир с конца капал.

Я посмотрел на него.

— Это розыгрыш? — спросил я.

— Да, это шутка. Ха-ха-ха, — засмеялся он.

— Хорошо, что я знаю этот анекдот, — подумал я про себя.

Кореец вытер руки о штаны, и мы пошли к выходу из пельменной.

Выйдя на улицу, он взглянул на меня и сказал:

— Ты говорил, что на полный желудок трудно передвигаться. Для передвижения, если воину не нужна твердая середина, а нужна легкость, делают вот так...

Тут он засунул даже не два пальца, а практически всю кисть руки себе в рот, отведя большой палец на 90° в сторону, откинулся немножечко назад, нажал второй рукой себе на солнечное сплетение, и его вырвало невероятно длинной струей. Как говорят в таких случаях в Крыму: «блеванул дальше, чем видел».

Рвота, вылившись ему на руку, запачкала рукав рубашки и пиджака и даже затекла внутрь рукава. Кореец выпрямился так, словно ничего особенного не произошло, отряхнул руку, засунул ее в карман и начал демонстративно вытирать о его внутреннюю часть.

Я почувствовал себя не совсем хорошо.

Заметив мою кислую гримасу, он протянул эту испачканную руку ко мне и взял меня за рукав, да так цепко, что я не мог ни вырваться, ни отстраниться, после чего произнес:

— Пойдем, побеседуем на эту тему.

Я ощутил непреодолимое желание убежать, но что-то заставило меня остаться. Надо сказать, что я был законченным фанатиком рукопашного боя. В надежде изучить новые эффективные техники и приёмы, я встречался с множеством разных людей, ездил по другим городам, разыскивая там специалистов по восточным единоборствам, и все, что мне удавалось узнать, записывал в многочисленные дневники.

В процессе поисков я сталкивался с весьма оригинальными индивидуумами. Среди них встречались и эксцентричные и, мягко говоря, не совсем нормальные личности, так что я приучился не реагировать на странные слова или необычные поступки, упорно выясняя то, что меня интересовало.

Человек, который держал меня за рукав, ухитрился побить все рекорды эксцентричности. Но я не представлял, как дерутся в воздухе. И если кореец не врал, я должен был все увидеть собственными глазами.

Я глубоко вздохнул и остался стоять на месте, не делая никаких попыток освободиться, и только подумал о том, что одежду нужно будет хорошо постирать.

Продолжая держать меня за рукав, кореец повел меня вниз по улице, за рынок, рассказывая по дороге о том, что, когда он жил в Корее, у него были братья — воины, обучавшие его фамильному бою, и ещё был друг семьи — старик-китаец, который обучал его древнему искусству и завещал ему свои секреты.

Все это время я чувствовал определенную неловкость. Брезгливость боролась во мне с растущим интересом к его рассказу, и эти переживания были явственно написаны у меня на лице. Пару раз я сделал попытку освободиться, но это оказалось невозможно. Кореец на удивление цепко держал меня своей грязной рукой. Я подумал о том, что просто обязан с честью пройти через это испытание.

На мне был голубой китель с якорями, под ним - фланелевая рубашка китайского производства фирмы «Дружба». Вероятно, кореец сумел разглядеть эту нижнюю рубашку, когда я нагибался или еще в какой-нибудь момент, поскольку, покончив с темой о старике-китайце, он перешёл на китайцев вообще, заявив:

— Вот, у тебя китайская рубашка. Ты должен знать, насколько китайцы хорошие люди. Тот старик-китаец и вообще некоторые китайцы бывают такими же хорошими людьми, как рубашка, которая надета на тебя.

— Я бы не сказал, что это очень хорошая рубашка, — заметил я.

— Не смотрят на вид, а смотрят на суть, — сказал он. — Она мягкая и ласковая. И, кроме того, теплая. Вот и тот старик был такой же прекрасный человек, как эта рубашка. Он не имел вид, но внутри он был хорошим человеком. Я вид не имею, но внутри я лучший человек. Лучший человек, какого ты вообще в жизни встречал, кроме, конечно, твоих родителей.

— Откуда вы знаете про моих родителей? — спросил я.

— Это большой секрет. Ты узнаешь об этом позже, — сказал он. — Сейчас очень многое для тебя решается. Сейчас очень важный момент в твоей жизни. Ты понимаешь?

— Ничего не понимаю, — искренне ответил я.

Некоторое время мы шли молча, потом он сказал:

— Если человек такой, как ты, увлеченный, он должен понять, откуда приходит настоящее знание.

— Мы с вами даже еще не познакомились, — спохватился я. — Может быть, вы скажете, как вас зовут?

— Какая разница, какое имя ты дашь цветку? От этого смысл не изменится. Ты можешь называть меня Грозовая туча на твоем безупречно голубом небосклоне.

— Хорошо, Грозовая туча, — сказал я. — Что же все-таки вы мне хотите сказать и почему я вас так заинтересовал?

— Я сразу вижу человека, который отмечен печатью судьбы. Это редкость, это судьба, это знак великой силы, знак благоволения небес, — торжественно ответил кореец.

— А в чем выражается знак благоволения небес? — осведомился я.

— В том, что, когда два человека встречаются, они могут беседовать на равных. Мне Сережа Рогов сказал, что тебе нет равных на земле, а мне нет равных в воздухе. Я хочу, чтобы ты меня учил драться на земле, а я буду тебя учить бою в воздухе.

— И где же вы будете демонстрировать свое искусство, — поинтересовался я, — и вообще, как мы с вами будем взаимодействовать?

— Это тебя не должно волновать, — заявил он. — А начать мы можем прямо сейчас. Пойдем, ты меня будешь учить. Я хочу стать твоим учеником.

Для меня события явно разворачивались слишком быстро, но тем не менее моя фанатичная страсть к боевым искусствам проявилась и на этот раз, и в первом же переулке мы начали обучение.

Решив показать Грозовой туче первый прием, я предложил ему напасть на меня. Он бестолково взмахнул рукой где-то довольно далеко от моего лица.

Я спросил:

— Ты что, не можешь ударить рукой? (То, что он стал моим учеником, позволило мне перейти с ним на «ты».)

Он говорит:

— Я на земле ничего не могу.

Я продемонстрировал ему удар в голову типа цуки, но с подъемом руки вверх и наклоном туловища. Для того, чтобы кореец смог с грехом пополам повторить движение, потребовалось около получаса, но то, что у него выходило, можно было назвать ударом только с большой натяжкой.

Стараясь не показать всю степень его безнадежности, я произнёс:

— Да, удары у тебя получаются не очень-то хорошо. А ты когда-нибудь пробовал уходить или уворачиваться от атак?

— Попробуй напасть на меня, — предложил он. — Я постараюсь увернуться, стоя на земле.

Я атаковал корейца серией из трех ударов, и, к моему ужасу, все три достигли цели. Будучи совершенно убежден, что он хоть как-то увернется, я не очень хорошо рассчитал траекторию удара ногой и неожиданно сильно попал ему в пах.

Грозовая туча с жутко исказившимся лицом издал серию воплей, перемежающихся завываниями раненого зверя, драматично покатался по асфальту, а затем встал и неожиданно спокойно сказал:

— Вот видишь, у меня ничего не получается на земле.

Испытывая внутреннюю дрожь при виде его мучений, я виновато промямлил:

— Ой, Облачко, тебе, по-моему, досталось.

— У облака нету плоти! — гордо выпрямившись, заявил кореец.

Он подпрыгнул высоко в воздух и резко приземлился на пятки, снимая болевой спазм от удара в пах.

— Теперь я буду уходить по-своему. Попробуй еще раз ударить меня, — предложил он. — На земле у меня ничего не получается.

Несмотря на то что я чувствовал себя неловко из-за того, что так сильно ударил его, где-то в глубине души я ощутил тихое ликование, что хоть чем-то сумел насолить такому неприятному человеку и тем самым слегка отыграться за все его выходки. Видимо, подсознательно желая продлить удовольствие, тем более что он сам напрашивался, я резко развернулся и попытался нанести удар хиракен* согнутыми пальцами в горло. Выбросив вперед руку, я неожиданно для себя ощутил пустоту.

Исполненный дьявольского желания напасть и окончательно посрамить азиата, я вообще потерял ориентировку. В момент перед атакой я намеренно не смотрел на корейца, прикрыв глаза, чтобы не выдать начала движения. Запомнив его прежнее положение, я быстро и слишком резко рванулся в его сторону, но мои пальцы ощутили только легкий ветерок. Когда я полностью открыл глаза, автоматически нанося серию ударов в том же направлении, то не увидел перед собой противника. Ошарашенно оглядываясь по сторонам, откуда-то из-за спины я услышал гнусный голосок, который с издевкой произнес:

— Ты что-то потерял, мой маленький друг?

Повернувшись, я увидел Грозовую тучу с ехидной улыбкой на лице, и вдруг меня охватила дикая ярость, заставившая меня практически бесконтрольно нанести серию ударов, начиная с удара наотмашь ребром ладони.

Кореец легко нырнул мне под кисть, выполняющую первый удар, и с места, почти без толчка перепрыгнул через мою вторую руку. Казалось, взмахом рук он поднял себя в воздух, и мне почудилось, что мой второй удар прошёл сквозь него. Он ухитрился прокрутиться вокруг моей атакующей конечности лишь за счет незаметного толчка ногами и взмаха расставленных рук.

Я бросился на Грозовую Тучу, пытаясь одновременно ударить двумя руками и ногой, но он умудрился запрыгнуть мне за спину, снова взмахнув для балансировки руками. Быстро развернувшись, азиат сзади вскочил на меня верхом.

— И-го-го, лошадка! — услышал я его ликующий крик.

Я кувыркнулся вперед, но кореец самым непостижимым образом сумел оттолкнуться от моих ног. Я ощутил над коленными чашечками толчок его ступней, после чего он нанес мне довольно чувствительный пинок под зад, от которого я не вписался в кувырок и прочертил своим телом длинный четкий след в пыли прирыночной мостовой.

Я поднялся и присел, колоссальным усилием воли подавив волну неконтролируемой ярости. Моим намерением было максимально сократить расстояние между мной и противником. Никогда раньше мне не приходилось видеть такой грации движений уходов от атак. Кореец, казалось, плыл по воздуху, и мне чудилось, что он порхает, как бабочка. При каждом моем броске к нему он, начиная движение назад, уходил под разными углами в стороны по меняющимся траекториям, перепрыгивая с ноги на ногу.

Когда я попытался поразить его очередным ударом, Ли снова взмахнул руками, и его тело взметнулось ногами вверх, использовав в качестве опоры мою атакующую конечность. Частично он оперся на неё рукой, частично грудью, и, резко закинув ноги вверх, перелетел через меня и оказался у меня за спиной. Я развернулся к нему уже без намерения его атаковать, а просто спросить, как же он все это делает, и выразить свое восхищение, но не увидел корейца перед собой. Я вращался вокруг своей оси, ощущая, что он буквально прилип к моей спине, но, как я ни перемещался, избавиться от него я не мог.

В некоторые моменты я чувствовал, как азиат использует определенные точки моего тела в качестве опоры, чтобы оставаться позади меня. Я пытался достать его, но он уходил телом или перепрыгивал через нее, опираясь мне на руку или на бедро поворачивающейся ноги, на туловище или таз. Любую точку тела он мог использовать, заранее предугадывая мои движения и выполняя акробатические трюки сродни тем, что демонстрируют на шестах китайские акробаты, но гораздо более сложные по уровню техники исполнения.

— Хватит, остановись, Грозовая туча, — наконец взмолился я. — У тебя великолепно получаются уходы в воздухе, но мне трудно поверить, что, так владея своим телом, ты абсолютно не умеешь драться на земле.

— Меня учили бою только в прыжках, — сказал он без всяких признаков сбившегося дыхания. — Если хочешь, я покажу тебе грань своего искусства.

— Показывай, — согласился я.

— Здесь неподходящее место и еще не совсем хорошее время.

Я не стал уточнять, почему нам не подходят время и место, и поинтересовался, куда же мы пойдем.

— Для начала мы просто погуляем, — сказал кореец.

Мы отправились бродить по улочкам, а я начал задавать вопросы. Между делом я вспомнил наш разговор в кафе о связи жизни и боевого искусства и его фразу о том, что, если кто-то мешает жить хорошо, ему просто пробивают голову.

Я не выдержал и спросил:

— Что означает — пробивают голову? Всегда ли нужно препятствующим тебе в чем-то людям пробивать голову? Как это понимали те люди, у которых ты изучал свое боевое искусство?

Кореец сказал:

— Иногда иностранцу достаточно трудно до конца выразить свою идею, потому что, произнеся слово, говорящий еще додумывает до конца свою мысль, которую это слово может и не отражать, или отражать не совсем буквально. Если ты хочешь, чтобы мы смогли начать говорить на одном языке, сейчас для нас было бы очень хорошо определиться в общих понятиях.

— В каких общих понятиях? — удивился я.

— Мы с тобой будем учить язык общения. Вот смотри, — и он указал на стену. — Это стена. Когда ты будешь думать о стене, ты будешь думать об этой стене. Посмотри на эту стену очень внимательно.

Не понимая, к чему он клонит, я с полминуты тупо разглядывал стену в переулке, сложенную из отдельных камней, как это принято в Крыму, и обвалившуюся в нескольких местах. Это был или бывший дувал, или часть забора, огораживающего садик около маленького одноэтажного строения неподалеку от Центрального универмага.

— Ты запомнил эту стену?

— Вроде бы да.

— Мне нужно, чтобы ты воспроизвел образ этой стены, — неожиданно категорично потребовал кореец. — Закрой глаза.

Я закрыл глаза и вдруг, к моему изумлению, передо мной с неожиданной яркостью и отчетливостью возникла стена. Я был действительно поражен, потому что раньше у меня никогда не бывало видений такой силы. Возможно, сказалось мое состояние воспаленного воображения, в какое меня повергали слова и действия человека, к которому я испытывал и жгучий интерес, и неприязнь одновременно. Еще не исчезло видение стены, как кореец сорвал лист, уже начинающий увядать, с ветки, свешивающейся через стену.

— А вот это лист, — сказал кореец, протягивая его мне. Я взял лист, осмотрел его с одной и с другой стороны, подержал в руках и, все еще не понимая до конца, что же он хочет мне сказать, тупо посмотрел на его лицо.

— А это — водосточная труба, — сказал азиат и, перейдя узкую улочку, подошел к водосточной трубе, свешивающейся с трехэтажного здания, и постучал по ней.

— А вот это... — начал было он, но тут я не выдержал.

— Подожди, — взмолился я, — я и так знаю, что это такое, для чего ты мне это называешь?

— Вот в этом все вы, европейцы, — с укоризной произнес он. — Вы никогда не слушаете до конца и поэтому не понимаете простейших вещей. Мы учим язык. Язык общения.

Я говорю:

— Да я и так знаю, что это водосточная труба.

— Но ты же не знаешь, что это именно та водосточная труба.

— Какая та водосточная труба?

— Черт побери, это та водосточная труба, которую ты, тупица, будешь вспоминать при слове «водосточная труба», когда я буду говорить с тобой.

— Послушай-ка, дружок, — заметил я, — а тебе не кажется, что мы слишком стеснены во времени, чтобы разглядывать все составляющие окружающего мира и запоминать их образы?

— Времени для постигающего боевое искусство нет, — заявил кореец. — Оно — твоя жизнь.

— Это не ерунда, — возразил азиат. — Это твое сознание. Человек, который не мыслит, не может запоминать. Человек, который не запоминает, не может учиться. Человек, который не может учиться, не может мыслить. Следовательно, ты — обезьяна.

Увидев, что я не реагирую на оскорбление, он произнес с издевательски-детскими интонациями:

Чувствуя подвох и понимая, что он хочет меня раздразнить и вывести из равновесия, я, улыбнувшись, сказал:

— Вот за это я тебя полюбил! — радостно воскликнул кореец и, неожиданно бросившись ко мне, принялся воодушевленно обнимать и целовать меня, от чего меня чуть не стошнило, потому что еще слишком ярко всплывал в памяти образ засунутой в рот руки и длиннющей струи блевотины.

— Почему же ты меня полюбил?

— Какой образ?

— По-моему, я останусь им по гроб жизни, — засмеялся я.

За разговорами мы прошли несколько перекрестков, и теперь Грозовая туча указал мне на переулочек, в котором находилась бывшая тюрьма, окна которой были заложены ракушечником, что придавало ей сходство с полуразрушенной средневековой крепостью. Нас окружали глухие стены, какие-то задворки.

Время пролетело как-то незаметно, и вечер сменился ночью, озаренной яркой сияющей луной. На улицах почти не было людей. Вдали спешил по своим делам какой-то прохожий. Кореец следил за ним одними глазами, не поворачивая головы до тех пор, пока он не скрылся за углом, а потом посмотрел на меня, став неожиданно серьезным и отчужденным.

— Только не бойся, только не пугайся, только ничего не пугайся, пожалуйста.

Я был настолько ошеломлен изменениями, происшедшими с Грозовой тучей, и самой ситуацией, что как-то не обратил внимания на исчезновение акцента и вспомнил об этом только впоследствии, примерно через два года, когда Ли заговорил со мной на чистейшем русском языке и сказал:

Но это случилось потом, а тогда я ошеломленно наблюдал какую-то невероятно торжественную перемену в его осанке, в его позе, в его взгляде. Мне показалось, что он вырос. Его костюм, который выглядел таким грязным и отвратительным днем, совершенно преобразился ночью, образовав единое целое с этим непредсказуемым человеком. Исчезли мелкие детали, и осталось только общее впечатление от фигуры, облитой лунным светом, неожиданно ярким для осени.

И это необычное состояние, вероятно, подготовило меня к тому, что случилось дальше.

Пока он это говорил, руки и ноги у него как будто свело судорогой, и они приняли неестественное положение, странным образом вывернувшись внутрь. Лицо его преобразилось и в полутьме, при свете луны, стало необыкновенно бледным. Из человека он на глазах превращался в нечто, описанию не поддающееся. Из горла корейца вырвался низкий шипящий звук, переходящий в пронзительный визг и затем в едва уловимый свист. Звук странным образом воздействовал на меня.

От резкой боли я пришел в себя и схватил его за уши, пытаясь оттолкнуть его голову. Уши корейца оказались на удивление мягкими и растягивались, словно эластичная резина. Это ощущение невероятных ушей после всего увиденного волной ударило мне в мозг, и я захотел его о чем-то спросить, сам еще не понимая о чем, но не смог выдавить из себя ни звука.

— Нет, я не инопланетянин, и не надо на меня так смотреть.

Он сказал:

Я сидел на асфальте, привалившись спиной к стене и вытянув ноги рядом с лужицей собственной рвоты. Резкий запах рвоты, подобно нашатырному спирту, приводил меня в сознание, но, как ни странно, он не был мне противен. Я словно находился в другом измерении, где отсутствовали нормальные человеческие реакции и ощущения.

Мне до сих пор вспоминается эта сюрреалистическая картина пустынной улицы, залитой лунным светом, стена, застывшая фигура азиата, чувство отрешенности и остановившегося времени.

Кореец поднял голову, неожиданно мяукнул противным гнусным голосом и вытянул вперед палец, указывая на одну из кошек. Кошка присела, повернула голову и замерла, глядя на него в каком-то напряженном ожидании. Кореец пошевелил пальцем. Кошка, переставив одну из передних лапок накрест с другой, вдруг опрокинулась на спину, перевернулась, лежа повела головой и попыталась отряхнуться.

Тогда я даже не понял, что произошло. Я просто тупо созерцал происходящее, и факт того, что азиат мог влиять на поведение животных, меня ничуть не поразил.

Впоследствии Учитель мне объяснил, что секрет этого фокуса заключался в передаче другому существу ощущения движения. Он как бы замещал у кошки или другого животного его ощущения, то есть как бы переносил себя внутрь этой кошки.

Кореец молча подошел ко мне, поднял меня за рукав и повел по улице. Я понял, что он ведет меня домой, но так и не смог задать вопрос, откуда он знает, где я живу. Он подтолкнул меня под арку перед моим домом и растаял в темноте. Чисто механически я вошел во двор, поднялся по ступенькам крыльца, ступил на деревянную лестницу своего подъезда, поднялся на второй этаж, открыл дверь, вошел, удивленно посмотрел на ужин, оставленный для меня на столе мамой, и, не поев, как был в одежде, упал на кровать и заснул...

— Это же надо быть таким засранцем, как твой папаша, — хорошо поставленным голосом говорила она, — чтобы спать в одежде на чистой постели. Ты же даже не снял ботинки. Сколько сил я потратила на твое воспитание. Я учила тебя английскому языку и хорошим манерам. Мне же трудно застилать постель. Я больной человек, а вынуждена ухаживать за такой свиньей, как ты. Это у вас Медведевское, наследственное. Вам бы в свинарнике жить. Твой папа животновод не только по профессии, но и по содержанию...

— Посмотри, на кого ты похож, ты должен немедленно вымыться и почиститься, — сказала мама, и только тут я вспомнил то, что случилось со мной этой ночью.

У меня возникло тоскливое ощущение утерянной возможности наконец-то обрести Учителя, равных которому я просто не мог себе представить.

После занятий в институте у меня была тренировка по дзю-до, потом я позанимался с Мухиным, очень перспективным дзюдоистом и моим другом в лесополосе, отрабатывая элементы техники, показанной мне иностранными студентами.

— Ты думал легко от меня отделаться, дорогой друг, — с акцентом произнес он. — Это тебе так просто не удастся. Если хочешь, мы можем продолжить нашу интересную беседу.

— Ты напоминаешь мне щенка, слишком долго ожидавшего хозяина взаперти, — сказал он.

Мы отправились гулять по улицам, прошли по старому городу до кинотеатра «Мир», беседуя о воинских искусствах. На площадке за кинотеатром кореец показал мне элементы прыжков. Я, как мог, пытался их воспроизводить.

— По правде говоря, мне трудно привыкнуть разговаривать с человеком настолько необразованным, как ты, — сказал кореец. — Я говорил образно, а ты все воспринимаешь буквально. Пробивание головы — это не реальное действие, а определенное мировоззрение, в корне отличное от того, что принято в вашем обществе. Ты должен научиться мыслить гораздо шире и стараться осознать не форму, а суть того, что я говорю, домысливая то, что остается в тени и вслух не произносится.

Настоящее искусство — это искусство жизни. Люди жизни устраняют препятствия на своем пути самыми разными способами, но они всегда делают это с наименьшим вредом для себя. Только в крайнем случае Воин Жизни сталкивается с врагом лицом к лицу, не использовав всех косвенных средств для его устранения со своей дороги. В моем понимании, в понимании традиций Воинов Жизни «пробить голову» не означает физическое устранение. В первую очередь это ближе к тому, что на Западе называют «промыванием мозгов». Человека можно заставить изменить свои взгляды, направить его мировоззрение в другое русло.

Кстати, можно воздействовать не на самого противника, а на его окружение, добиваясь того, чтобы это окружение само «пробило ему голову», например, изо дня в день оказывая на него давление и тем самым вынуждая его изменить свои цели, неприемлемые для Воина Жизни.

Посмеиваясь, кореец предложил мне самому придумать какие-нибудь ситуации и способы «пробивания головы», и в последующие несколько часов мы оживленно обсуждали эту тему. Азиат просто ошеломил меня каскадом совершенно невообразимых ситуаций и использованием для «пробивания головы» двойных, тройных и т. д. психологических ловушек, которые моему тогда ещё слишком прямолинейному и неискушенному уму показались верхом изощренности и коварства.

Наконец я сказал:

— Все, что ты говоришь, относится скорее к психологии, чем к боевым искусствам. Все эти психологические построения чересчур громоздки и сложны. Неужели воины с такой углубленностью изучают психологию, искусство общения и все то, что этому сопутствует?

— Искусство поединка — не цель, а средство для Воина Жизни, — сказал кореец. — То, что действительно является настоящим искусством, на постижение которого уходит вся жизнь, — это учение, которое Воины Жизни называют «Вкус плода с Дерева Жизни», — и это искусство, которое включает в себя все аспекты и грани жизни и дарует воину способность наслаждаться своим существованием и окружающим миром в любых, даже самых тяжелых условиях.

— Посмотри, как здесь красиво, — продолжал он, широким жестом указывая на реку и окрестности. — Сотни раз ты можешь пройти мимо этой красоты и даже не заметить ее. А ее можно созерцать, ею можно пользоваться для восстановления сил и улучшения своего здоровья и благосостояния, с помощью этой красоты ты можешь заставить врага стать твоим другом, и ты даже не представляешь, сколько еще применений можно найти этой красоте.

— Неужели это тоже составляющая твоего искусства? — спросил я.

— Да. Но эта система не является составляющей искусства. Это — само искусство, позволяющее достичь всех целей, в которые выпущены стрелы.

— Ты снова говоришь на непонятном языке, — сказал я. — Что означают «цели, в которые выпущены стрелы»?

— Это — все то, чего ты хочешь добиться, сделать или понять, — ответил мне азиат.

В моей голове сразу же зароились тысячи вопросов, я хотел спросить о чем-то очень важном, еще точно не зная, о чем именно. Вдруг я вспомнил, что мы еще незнакомы, потому что мой собеседник так и не захотел назвать свое имя.

Я уже заметил склонность корейца уходить от прямых вопросов, отделываясь общими и малопонятными фразами, и решил все-таки попытаться выяснить то, что меня интересовало.

— Может быть, ты скажешь мне, как тебя зовут? — спросил я.

— А как тебя зовут? — поинтересовался он.

— Александр.

— Если тебе так важно как-то меня называть, чтобы не напрягать слишком свой европейский мозг, зови и меня Александром.

— Но это как-то неудобно и даже невежливо, — заметил я.

— Основная ловушка для европейцев — это привязанность к форме, — сказал он. — Потому что, как ни называй человека, сущность его не изменится. Думай обо мне не как об имени, а как о человеке. Люди, которые пользуются многими именами, свободно относятся к ним и используют их как средство, в то время как другие люди используют имена как цель. Используя имя как средство, человек расширяет свои возможности, а используя его как цель, человек становится его рабом.

Чтобы объяснить использование имени как средства, кореец привел пример литературных и артистических псевдонимов, когда новое яркое имя затмевает и преображает личность его носителя; или когда имя персонажа помогает актеру полнее перевоплотиться в героя, роль которого он исполняет. Таким образом, не только человек влияет на имя, но и имя на человека.

— Первоначально, как бы тебя ни назвали, это не оказывает на тебя влияния, — сказал кореец, — однако смысл твоего имени воздействует на других людей, а их отношение к твоему имени, в свою очередь, влияет на тебя. И это оказывание и одновременно неоказывание влияния порождает ту золотую середину, которая является сущностью любого имени.

Потом кореец заговорил об общении и аромате плода.

Он объяснил, что имя — это одна из составляющих аромата плода.

— А что такое плод? — спросил я.

— Это тот самый плод, который мы едим. Это — жизнь. Но поскольку это наша жизнь, то частью плода и олицетворением плода являемся мы сами, — ответил он.

— Что входит в аромат плода?

— Аромат плода складывается из мнения о тебе, твоего внешнего вида, запаха, из того, что ты сам думаешь о себе, и из того, что думают о тебе другие, — сказал кореец. — Аромат плода — это слухи, которые ты распространяешь о себе, воздействуя тем самым на своего будущего врага или союзника или просто на человека из толпы.

Формируя аромат плода, ты одновременно воздействуешь и на себя и становишься человеком, который отражает аромат плода. Из всех ароматов других людей ты выбираешь те, которые тебе больше по душе, и пытаешься в той или иной форме приспособить свой аромат под окружающих. Таким образом, во многих отношениях ты — лишь отражение всех. Но и в этом отражении ты неповторим.

В тот вечер я узнал много тайн непрямого воздействия на людей и окружающий мир, но это тема для другого разговора.


ООО "ЦИБОС" 2004-2012
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru